Мусорное пространство

Почему в Екатеринбурге власть разучилась брать на себя ответственность за принимаемые решения, и мы живем в состоянии вечного ремонта?

Раньше, в советское время, Свердловск был городом заводов. Закрытым для иностранцев научно-промышленным комплексом. Потом, при Аркадии Чернецком, начался крен от индустрии к негоцианству. И стал Екатеринбург торговым центром.


А что сейчас? Нового скачка, перерождения в иное качество, не случилось. Сбитый на взлете мегаполис так и остался моллом. И начал портиться. По чуть-чуть здесь, немного там. Процесс незаметный, почти естественный. Совпадающий практически в слово в слово с описанием деградации сложных общественных зданий из едкого эссе «Мусорное пространство» архитектора Рэма Колхаса.

Оцените злую, но печальную иронию автора…

Старение материалов в Мусорном пространстве или отсутствует, или оборачивается катастрофой… Раньше ремонт и реконструкция были процедурами, которые производились в ваше отсутствие; теперь вы их свидетель или невольный участник. Наблюдать Мусорное пространство во время переделки — все равно что, разглядывать неубранную постель, при этом чужую.

Разве это не Екатеринбург, в котором мы вынуждены пребывать?

Вопрос в другом: почему так случилось и случившемуся не видно конца? Почему любая инициатива властей, которая призвана улучшить облик Екатеринбурга и улучшить жизнь горожан, нарывается как минимум на критику «Ну и уродство!» А как максимум оборачивается коллективным призывом: «Остановитесь. Не нужно ничего делать! Вы только все испортите!»

Затянувшееся на два года благоустройство сквера за Оперным театром
Затянувшееся на два года благоустройство сквера за Оперным театром
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ

И кажется, причина не только в плохой, некомпетентной, безграмотной (поставьте другой синоним по вкусу) власти. Но и в популярной идее: «Тренера — на мыло! Мы знаем, как правильно играть в футбол!» Каждый знает. И этого достаточно для активной позиции. После высказывания которой самому можно уже не играть.


В общем, как там у классика: «Верхи не могут, низы не хотят».
Но кто виноват и что делать?

Попробуем разобраться.


Скажу банальность: сложной системой под названием «Город» управляют уполномоченные люди. В идеальной модели подразумевается, что у руля находятся компетентные специалисты. И это их работа — держаться курса, чтобы всем было относительно хорошо, а корабль не пошел ко дну. Также в этой модели есть пассажиры — гражданское общество, которое может следить за главным рулевым. И реагировать в минуты кризиса, подсказывая: «Лево руля, иначе мы напоремся на айсберг».

В теории механизм, когда представители гражданского общества вдруг начинают сами управлять (буквально в ручном режиме: а вот этого никто делать не будет, потому что мы против!), должен запускаться крайне редко. Только в экстремальной ситуации, в пиковые моменты, чтобы избежать катастрофы, когда тот, кто должен принимать решения, утратил эту способность и вместе с ней доверие людей. Но когда опасность миновала, пассажиры должны покинуть рулевую рубку, уступив место капитану. А если он оказался некомпетентным, то назначить нового. Это, повторюсь, в теории.


В Екатеринбурге все началось почти как по писанному — с кризиса экспертности. Если говорить о конкретных примерах, то власти выбрали неверное направление, когда одобрили строительство храма в сквере на Октябрьской площади.

Итог известен: горожане «ворвались в рулевую рубку» и приказали: «Разворачивай судно!» Им подчинились. Эйфория от этого оказалась столь велика, что некоторые из тех, кто решил заменить капитана, подумали: «Мы здесь власть».

Но это было как раз заблуждение, вызванное интоксикацией от неожиданного успеха. И вот почему. Изначально в компании тех, кто в условиях самоустранившейся власти заставил корабль развернуться, находились эксперты, чей основной мотив был прост и ясен — избежать крушения. Выполнив задачу, они ушли. Управлять — не их работа, им за это денег не платят. Они ценят свое время и экспертное мнение, которое высказывают только в кризисных случаях. Так вот. Эти мавры, сделав свое дело, ушли.


Зато туда полюбили заглядывать те, кому в прошлый судьбоносный визит до психофизической зависимости понравилось ощущение «как мы скажем, так и будет». И они стали давать властям советы по управлению кораблем, то есть городом. В рамках своих знаний и компетенций: «А давайте прибавим скорость! А на матче для настроения поднимем красный флаг! Поплыли на юг, там тепло! Какие рифы, не будь занудой, или ты против демократии?»

Власти же, в силу своей макиавеллевской природы, использовали возникшую ситуацию в свою пользу. Сделали вид, что слышат пожелания пассажиров. Более того, не только слышат, но выполняют и даже предвосхищают их. Такая игра в управляемую демократию социальных опросов наиболее выгодна не гражданам, а как раз управленцам, потому что всякий раз в ответ на критику позволяет им снять с себя ответственность. Объявить свое решение выбором жителей и припечатав: «Вы же сами этого хотели»


Хотя на самом деле условные «мы» желали несколько (или совсем) иного. Но в гвалте хейтеров с безумными идеями, в разноголосице мнений, не смогли это донести и отстоять. Потому что нет никаких «мы».

Постмодернистский хор, выступив в кризисной моменте единой силой (отстояли сквер), распался на голоса, оказавшись неэффективным механизмом в ситуации текучки и рутины, когда нужно, конкретный пример, решить, какими будут стелы на въездах в город. Власть предложила горожанам несколько вариантов. И со дня на день объявит результаты голосования.

Но в атмосфере кризиса экспертности и всеобщего недоверия итоговый результат не устроит многих. Наиболее логичной в этом отношении (и в чем-то притягательно честной) выглядит стратегия неучастия, оборонительной критики, сделанного заранее пессимистичного вывода: «Кто все это придумал? Нам предлагают выбрать между плохим и худшим».


Но то, что намечено, будет сделано. И власть, видоизменяя топографию города, легимитизирует эту трансформацию как раз выбором граждан. Или тем, что это «нравится детям», как, например, скульптура невнятного сердца на Уралмаше, собранного из псевдо-шестеренок по эскизу студентки. Или частным интересами бизнес-благотворителей.

Но ответственность на себя власть брать не станет. Ушло то время, когда главный архитектор мог сказать: «Я — тот самый специалист, я это придумал, это мое решение». Потому что сейчас главный архитектор перестал (в глазах людей) считаться экспертом. Его вообще нет в медиа-повестке. Кто сейчас без гугла и яндекса назовет фамилию этого городского чиновника?


Складывается впечатление, что ландшафт Екатеринбурга мутирует и перерождается стихийно, фрагментарно, без какого-то общего замысла единого архитектора. Вместо единой картины — распад, обреченность на вечный ремонт и переделки. И возникает то самое, по Рэму Колхасу, Мусорное пространство, заменившие собой пространства общественные.

Мусорное пространство возникает: или спонтанно, выстроенное невидимой рукой рынка; или как результат слаженных действий временщиков, которые распродают бывшие ипподромы, военные базы и заброшенные аэропорты воротилам недвижимости, способным покрыть любой дефицит в будущем балансе; или же в следствии Рефлекторного Сохранения (поддержания в неизменном виде исторических комплексов, которые никому не нужны, но провозглашены святынями). По мере того, как Мусорное пространство растет как на дрожжах, его экономика становится все более непостижимой.

Есть ли из этого всего какой-то выход? Не знаю.


Я просто пассажир на корабле, которому хочется верить, что существуют еще капитаны, способные взять на себя ответственность за выбранный курс. И компетентность которых признана и не вызывает сомнений.


Но пока в ситуации кризиса экспертности я, как и вы, живу в Мусорном пространстве, в состоянии постмодернисткого похмелья, где каждый суслик — агроном. И это касается как материального облика города, так и сферы идей.

Поделиться:

Срочные новости, фото и видео событий, очевидцами которых вы стали, сообщайте нам