Адвокат дьяволов

Известный екатеринбургский юрист Андрей Митин рассказывает, зачем защищать лидеров ОПС «Уралмаш», серийных маньяков, хитрых мошенников и расчетливых убийц.
Адвокат Андрей Митин видел все. Он защищал лидеров ОПС «Уралмаш», серийных маньяков, хитрых мошенников и расчетливых убийц. Занимался самой грязной и не всегда благодарной работой. Однажды Митина под охраной вывозили из Сибири, где поднялись массовые беспорядки: он был адвокатом чеченца, который убил русского парня.

Андрей Михайлович достиг признания на государственном уровне — его награждал Борис Ельцин. Хотя адвокатов редко отмечают на таком уровне. Были еще десятки грамот, золотая медаль Плевако. Сейчас Митин — президент Адвокатской палаты Свердловской области, руководит коллективом из двух тысяч человек.

ЕТВ встретился с Андреем Митиным и узнал, каково это — быть защитником.


Однажды в юридический институт пришел адвокат Мирон Осипович Хардин. Это 70-е годы. Когда-то он работал в театре — артистом, режиссером; заведовал труппой, писал пьесы. А потом — война. И его занесло в адвокатуру. Нам он рассказал историю, как защищал человека, которого просили расстрелять. Суд его в итоге оправдал, потом нашли виновного. У меня щелкнуло в голове: «Если бы я ничего в своей адвокатской деятельности не сделал кроме этого суда — я бы уже нашел оправдание всей работе. Ведь я спас человека».

Желающих обвинять — полно, сажать — еще больше, судить — найдется. А защищать? А защищать трудно. Это самое сложное и самое нужное. На тебя наваливается государственная махина — оперативники, следователи, прокурор, суд… И ты один против всех.

Попасть в адвокатуру в то время было почти невозможно. Туда просто так не брали. Очень жесткий отбор. Я хотел быть адвокатом, специально занимался сам, читал книги, разбирал судебные речи. А тут комиссия спрашивает о родителях, ведь в приоритете были ребята из судейских семей. А у меня: мама — врач, папа — инженер. Но шанс я свой чудом получил — и воспользовался, хорошо себя зарекомендовал.


Фото: Мария Войнакова ,   ЕТВ
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ

Мое первое дело закончилось смертным приговором. Я получаю удостоверение адвоката, еду в командировку в Карпинск: отец изнасиловал и сжег дочь. Желающих на такое дело, естественно, нет. Поэтому взяли, да назначили молодого адвоката. Как в армии. И я должен защищать, выбора-то нет. Мужчина что-то признавал, что-то отрицал. Мать его сидела на суде. В общем, трагедия. «Приговаривается к исключительной мере наказания — смертной казни. Расстрел», — говорит судья. А у меня ноги трясутся. Шел 1976 год, мне 25 лет. Как такое забыть? Подобных дел было очень много. И применяли [смертную казнь], и отменяли.

Однажды меня вывозили из сибирского городка под охраной из 20 человек. Город бунтовал. Убийца — чеченец. Зарезал ножом молодого русского парня, второго не добил. Так звучало обвинение. Весь город встал, массовые беспорядки. «Чеченцы убивают русских парней!» Но все было не совсем так.

Ко мне приехали знакомые журналисты и рассказали альтернативную версию. Мол, следователь — одинокая женщина — скомпоновала дело. Чеченец здоровый был, двухметровый 30-летний газовик, отец четверых детей; за доблестный труд ему даже выделили квартиру. Он шел с работы на день рождения, с хрустальным бокалом. Навстречу — толпа молодежи. Один подошел, попросил посмотреть бокал и говорит: «Нам он нужнее, мы идем пить в подъезд». И началось: на чеченца бежит свора этих парней, настоящих волков. Колотят, а он не падает, потому что здоровый как медведь. Я нашел свидетелей, которые слышали удары палками по телу. Потом парень нож достал, чеченец ему руку вывернул, ударил ножом.

Фото: Мария Войнакова ,   ЕТВ
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ

Каждый имеет право защищать свою жизнь. Это была необходимая оборона. А дело звучало так: «Убийство на почве неприязненных отношений». И осудили. Но Верховный суд отменил приговор и при повторном рассмотрении чеченца оправдали.

Одного такого пережитого дела достаточного, чтобы понять, как рождается обвинение. Как можно ошибаться и фальсифицировать. Как национальные чувства влияют на правоохранителей. Как рождается ненависть и возникают массовые беспорядки. После приговора меня готовы были растерзать.

Убийц защищать тяжело, но это необходимо. Но если ты не готов к этому морально, то надо уходить. Да, тот чеченец убил, но в целях самообороны. И таких случаев много. Причинение смерти по неосторожности: ударил, человек упал головой об асфальт и умер. Как он мог предвидеть, что удар о землю будет смертельным?

Для защиты всегда можно найти аргументы. Да и приговор не обязательно должен быть оправдательным Можно добиться десяти лет тюрьмы вместо 15-ти. Защита — это проверка обвинения на прочность. Надо исходить из того, что государству это нужно. Виновен — получи. Не виновен — будь на свободе. Чтобы работать в такой категории дел, у адвоката должен быть особый склад характера.

Каждый ли летчик станет космонавтом? Нет. Так и с адвокатами.


Фото: Мария Войнакова ,   ЕТВ
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ
Одно время я вел хоккейный счет — 6:4, где шесть — отмененные смертные приговоры. Некоторые амбициозные судьи не разговаривали со мной из-за этих успехов. С предыдущим президентом Адвокатской палаты — Игорем Михайловичем — мы часто шутили на эти темы: мол, у нас персональные кладбища.

Да, это черная работа. Но, как говорят английские разведчики, наша работа настолько грязна, что ей должны заниматься настоящие джентльмены. Вот и мы так же.

Я защищал лидера уралмашевской преступной группировки Константина Цыганова. Если смотреть с точки зрения резонанса, то это одно из самых значимых дел. Человека арестовали, изолировали, тщательно охраняли. Держали его не здесь, а в Перми, чтобы связи не было. Приходилось ездить туда. В итоге дело не дошло до суда. Выяснилось: расследование проведено с существенными нарушениями закона. И я это доказал. Потом было другое уголовное дело: один из охранников Цыганова в ресторане убил авторитета. В конце концов, и тут дело прекратили, а заочный арест сняли.

Однажды я защищал секретаря крупной партийной организации, достаточно известного человека. Это было в конце восьмидесятых. Он составлял списки богатых людей города: у кого есть картины и редкие книги. Входил к ним в доверие (как историк) и готовил к «уничтожению», чтобы завладеть имуществом. Так он убил известного человека, члена союза художников СССР. Своей красивой любовнице он дал приказ: «Ты должна его очаровать и женить на себе». Потом они должны были поделить имущество: ей — квартира и машина, ему — картины и книги. План сработал.

Мужика приговорили к расстрелу, но в тот момент я его уже не защищал: его не устроил адвокат, который не выполняет просьбы. На одной из встреч он попросил передать записку маме. Я смотрю: схема, кресты… Понял, что речь идет о каком-то захоронении, которое надо уничтожить. Говорю: «Нет, извини. Я — адвокат, а не почтовый голубь». И он отказался от моих услуг.

Знаю, что его письма жене и любовнице перехватывали. Там он писал, что коммунизм рухнет и «все вернется на круги своя». Человек уже не верил в наше общество, хотя был крупным партийным функционером. Вот так разлагалась партия.

Фото: Мария Войнакова ,   ЕТВ
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ
Не могу припомнить, чтобы мне серьезно угрожала опасность. По крайней мере, я никогда этого не ощущал. И даже в девяностые годы, когда друг с другом боролись бандитские группировки! У них было джентльменское соглашение: «Мы адвокатов не трогаем. У вас — свои, у нас — свои. А друг друга убивать можем». Но быть адвокатом — это все равно опасная работа. Особенно, когда участвуешь в делах по дележу миллионов.

Все это настолько темная сторона жизни, что о ней желательно забыть. Но кто-то должен этим заниматься. Я всегда говорил: «Сегодня я защищаю особо опасного рецидивиста, а завтра — премьер-министра». Это моя работа. Защищал судей, следователей, прокуроров, крупных чиновников, негодяев, особо опасных рецидивистов. Всякие подзащитные были. Детей судей и следователей защищал. Как адвокат в чужих делах я их не устраивал, им нужны были покладистые. Но когда касалось лично — приходили и каялись.

Однажды пришел мой преподаватель. Судили его сына, Сашку: «Андрей, не откажи. Ты — мой лучший ученик». Хотя я знал, что не лучший. Спорил с ним в свое время. Он мне говорил: «Митин, никогда пять“ не получишь». Но тут я не смог отказать. А дело — убийство и последующая смертная казнь. Уже сидя в изоляторе, Сашка признался и в другом преступлении — изнасилование и убийство двух девушек: разрубил их и сжег на Тюменском тракте.

Никто из судей не брал это дело. И только один, кто не учился у профессора, рассмотрел дело и приговорил Сашку к расстрелу.

Фото: Мария Войнакова ,   ЕТВ
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ
В определенный момент я устал и ушел в другую категорию дел. Захотелось чего-то иного. Да и денег, потому что государство не платило за защиту. А у меня семья. Это нормальная и честная позиция. Одно время работал с транспортными делами. Что, кстати, приносило большое удовольствие.

Однажды я защищал врача. Он допустил смертельную ошибку. Сверху был приказ — его наказать. Потому что пациентка была очень высокого ранга. Чтобы приступить к защите, я проконсультировался с ведущими специалистами в области пиелонефритов. И понял, что врач имеет право на ошибку при неясности картины и неполноте данных анализов. В процессе допрашиваю судебных медиков, а в зале сидят врачи, ждут, как решится судьба коллеги. Потом в коридоре подходят: «Андрей Михайлович, вы что, заканчивали медицинский?» Я потом несколько лет мог давать консультации по нефритам.

Были и комичные ситуации. Я защищал предпринимателя средней руки, строителя. На время следствия его не арестовывали. В машине у него играли песни Александра Новикова — молодой парень оказался большим поклонником барда. В итоге его все-таки посадили на шесть лет. И когда я ехал первый раз к нему в тюрьму, переживал, что он сломается. Но тот выходит радостный, глаза сияют. Говорит: «Я в камере с Новиковым!» Тогда тот как раз в тюрьме сидел. Смеюсь: надо же — попал в камеру к любимому исполнителю.

Менялись практика, судьи, система, подходы, отношение к адвокатам. Это может ощутить человек, который поработал при разных режимах. Будучи молодым адвокатом, я видел заинтересованное отношение со стороны судьи. Они советовались со мной, я мог войти в кабинет к судье верховного суда. Сейчас такое невозможно: доступ запрещен, потому что могут объявить во взятке. Раньше прокуратура, суд, милиция вместе праздновали Новый год. И никого ни в чем не подозревали. Сейчас даже рядом стоять нельзя.

Фото: Мария Войнакова ,   ЕТВ
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ

Судьями были уважаемые люди, пришедшие после войны, повидавшие жизнь. А сейчас кто? Секретарша, которая учится на вечернем… Из 11 человек, которых недавно назначили в суды Свердловской области общей юрисдикции, — десять женщин. Я ничего не имею против. Женщин люблю и уважаю. Сам столкнулся с тем, что они более ответственны в принятии решений. Их суровое сердце можно растопить, а мужские — нет.

Но почему женщины — судьи? Да, они хорошо считают, отзывчивые, сердечные, но у них нет логического механизма, который свойственен мужчине. А семья? А дети? Муж вечером обхамит, пнет — и утром идти на суд. Человек, склонный к употреблению, никогда не получит снисхождения от женщины, у которой муж пьяница. Понимаете, у меня эмоциональное восприятие человека, прошедшего долгий путь.

Судя по статистике, обвинительная власть не ошибается. Но это не так. Когда-то я изучал архивные дела свердловского окружного суда: 24-25% оправдательных вердиктов. Даже во времена война было четыре-пять процентов. А сейчас нет такого [в 2018 году в России было 0,5% оправдательных приговоров по уголовным делам — прим. ЕТВ]. Почему — вопросы к судейской власти. Мы задаем вопросы — они не отвечают.

Мое мнение: им оправдательные приговоры просто не нужны, потому что это будет ударом по обвинительной власти. У нас 70% дел рассматриваются в особом порядке: человеку предлагают признать вину, а взамен обещают срок поменьше. А из этих 70% — реально многие не совершали преступлений. Они просто не верят в адвокатов. Идут на это, получают меньше — но сидят ни за что.

Фото: Мария Войнакова ,   ЕТВ
Фото: Мария Войнакова, ЕТВ

Общественное мнение очень сильно влияет на правоприменительную практику. СМИ — серьезная вещь. Особенно, для суда присяжных. Судьи — тоже люди. Когда было дело с чеченцем, я ведь журналистам поставил условие защиты: «Если то, что вы мне рассказали, было на самом деле, должна появиться статья в центральной прессе». Все сделали: в «Комсомолке» вышел текст с альтернативной версией происшедшего. Мне это помогло. Уже тогда я понимал, что такое печатное слово и как оно воздействует. Сейчас ничего не изменилось.

Сегодня я очень редко веду дела, в основном в команде, для веса. Я не участвую в расследованиях и не хожу по тюрьмам. Ко мне приходят студенты, передаю им свой опыт. Может быть, кто-то загорится, как когда-то я.

Поделиться:

Срочные новости, фото и видео событий, очевидцами которых вы стали, сообщайте нам