«Мурашки — дело исключительно музыкальное»

Константин Чудовский с будущего сезона и на несколько лет — главный дирижер Ural Opera Ballet: о карьере, праве первой ночи , сиюминутности профессии и впечатлениях от работы в новом коллективе.

До момента официального вступления в должность у Константина Чудовского еще несколько месяцев. Но уже сейчас он говорит, что «попал в готовую семью», налаживает дружеские отношения с музыкантами и уверен в том, что сумеет спровоцировать у публики «музыкальные мурашки». Увлекательный рассказ о карьере, праве первой ночи дирижера-постановщика, сиюминутности профессии и впечатлениях от работы в новом коллективе от человека, который будет главным за пультом Ural Opera Ballet, — в интервью ЕТВ.

— Мне нравится работать в коллективе, где у каждого есть четкое понимание, что (какими бы ни были закулисные дела) все делают общее дело. Например, недавно делали «Пиковую даму» и одна сопрано вводила в роль другую. Все друг друга поддерживают и очень хорошо взаимодействуют. Я вижу — приходит новый человек (я не про себя, про солистов) и попадает в семью. И, если ты делаешь свое дело хорошо, тебя принимают с душой.

— Вы уже стали членом семьи?

— Надеюсь. Чувствую себя как дома все больше и больше. И самое главное: здесь нет рутины и «холодного» рабочего момента — ты пришел, руками помахал, тебе сказали: «Спасибо, маэстро, я все сделаю, до свидания».

Мне нравится, как солисты и оркестр сопереживают поющим. Аплодируют после каждой арии. Поддерживают тех, кто вводится.

Я понимаю, что сложность работы музыкантов оркестра —в том, что им приходится изо дня в день играть те же самые замыленные, затертые ноты. И задача дирижера сделать так, чтобы им хотелось играть.

5s3a9480.jpg

Фото: Ольга Керелюк

— Директор Ural Opera Ballet Андрей Шишкин упоминал, что зритель, выходя из зала, редко говорит: «Ах, какой дирижер, какой оркестр, как звучала ария. Пока чаще звучит другое — шикарная постановка». Можно ли изменить отношение публики к музыкальной составляющей спектакля?

— Я постараюсь. У оркестра все должно получиться: музыканты живые, они отзываются, сами хотят что-то сделать, заинтересованы в том, чтобы играть хорошо, и все для этого делают.

Вариант, когда зрители говорят: «На сцене не пойми что… Но как играют!» — конечно, хороший. Но это не про наш театр: мне очень нравится то, что происходит на сцене. Критерий качества постановки может быть один — есть мурашки или нет. А мурашки при всей тонкости сценографии и остальных компонентов спектакля — дело исключительно музыкальное.

— Дирижер может повлиять только на работу музыкантов оркестра? Или выступления солиста тоже зависит от взмаха его рук?

— У оперных солистов очень специфическая эмоциональная составляющая работы. Если вокалист попытается изобразить эмоцию как обычный человек (по-настоящему рыдать навзрыд, а не использовать актерское мастерство), это будет смешно и не дойдет до зрителя. Но если артист знает, как заставить зрителя плакать, он будет это делать. Может ли ему в этом помочь (или помешать) дирижер? Кто знает…

Совершенно точно знаю, нельзя сказать: «Ты руками води так, и у людей побегут мурашки». Дирижер — это профессия, в которой нет технических критериев. Лишь то, что идет изнутри и передается оркестру на уровне энергетики.

Помню, я учился у Геннадия Рождественского и наблюдал за коллегами, которые пытались его копировать. Смешно получалось, когда человек думал, что сделает сейчас красивое движение и оркестр заиграет. А оркестр вообще не играл. Что касается мурашек… на каждый спектакль надо идти, как будто он для тебя последний.

— Вы можете назвать спектакли Ural Opera Ballet, которые вам понравились?

— Я счастливый человек, мне пока все нравится. «Жизель» — очень красиво. «Пиковая дама» — потрясающая: в этих декорациях полный простор для актерской игры. «Царская невеста», «Летучий голландец» — прекрасные постановки. Я поймал себя на мысли, что иду на работу получать удовольствие. Точнее, не на работу, а в театр — смотреть хороший спектакль. Но при этом еще могу и повлиять на него.

— Дирижеры в театре наблюдают за тем, что происходит на сцене?

— Конечно. Без этого никуда. За исключением какой-то совсем уж современной постановки, когда можно опустить голову и наслаждаться оркестром [это шутка — прим. ЕТВ]. Профессия дирижера — сиюминутная. Представьте, солист не сумел взять дыхание, и ты в этот момент должен сто музыкантов в яме остановить, чтобы солист продышался. Иначе, если идти дальше по музыке, вокалист не возьмет верхнюю ноту, собьется, киксанет. Будет переживать… Накал спектакля упадет. Поэтому надо чувствовать солиста.

— Этому учат?

— Профессия не подразумевает разделение на дирижера оперы, балета или симфонического оркестра. Учимся мы все одинаково. И будущее зависит от педагога, который может задать направление твоей будущей карьеры. Но и он не в состоянии научить тебя создавать мурашки.

Я сначала работал в «Геликон-опере». Потом оказался в муниципальном театре Сантьяго в Чили, увидел, какой у них замечательный балет. И оказалось, что стал первым главным дирижером, который дирижировал балеты. Для меня это было открытием: я думал, что подобное нормально, и только постфактум узнал, что никто и никогда такого не делал. Но если ты получаешь от этого удовольствие — оно того стоит. Потому что балет — это пытка: ты отсекаешь свое и пытаешься приспособить композитора под то, как у солиста ноги работают. Надо знать хореографию, постановку. Учитывать, что солист сегодня один, завтра — другой. И он сегодня не выспался, и от этого у него что-то не получается. Он прыгает… и музыканты, которые не видят, что происходит на сцене, должны как один в нужный момент его приземлить.

Я счастлив, что у меня в карьере были все жанры: и опера, и балет, и симфонический оркестр, и оркестр с солистом.

5s3a1707.jpg

— Какова роль дирижера-постановщика?

— Это тот, кто решает, о чем будет спектакль. Вы берете любой текст и читаете: «Я вас любил. Любовь еще быть может…» (для иностранца это вообще набор звуков). И вот о чем этот набор звуков, решает дирижер-постановщик. В «Пиковой даме» Лиза поет: «Уйдите». А музыка говорит другое: она просит Германа остаться.

Дирижер-постановщик — это человек, который дома, с партитурой наедине, пытается понять, о чем музыка, который приходит в театр и рассказывает всем, как ее надо чувствовать. Надо, конечно, чтобы видение совпало с взглядом режиссера. Но право первой ночи остается за дирижером-постановщиком.

— Имеет ли дирижер-постановщик право на эксперимент?

 «Кармен» должна оставаться «Кармен». Зритель, придя в театр, должен увидеть знакомую романтичную историю. Ту, которой нет места в его обыденной жизни. Конечно, режиссер может преподнести ее по-разному. Но на сцене в любом случае не должно быть то, что показывают по телевизору.

В любой стране мира для зрителя спектакль — это событие, возможность оказаться в сказке и прикоснуться к великому. Но есть нюансы. Так, в Чили мне очень нравилось 31 декабря или 1 января играть «Щелкунчик». В Латинской Америке это самая жара. Публика в шортах. Раскаленный асфальт. И звучит «Вальс снежных хлопьев».

Есть оперы бессмертные. И ставить их — беспроигрышный вариант. Но и в них возможен эпатаж. Хотя… делать чистый эпатаж — большого ума не надо: ставишь определенный реквизит, одеваешь персонажей в костюмы ныне действующих президента и премьер-министра. Так можно поступить с любой оперой — хоть с «Травиатой», хоть с «Кармен», хоть с «Борисом Годуновым». Но мне нравится, когда режиссер с уважением относится к композитору. Ведь гораздо сложнее (и интереснее) сохранить то, что задумывал автор.

— Вам интереснее работать с партитурами современников или композиторов прошлого?

— Композитор пропускает через себя то, что идет свыше. И записывает это на бумаге. Дирижер должен донести то, что создал композитор, до зрителя. Ответственность колоссальная. Либо это будет потрясающая музыка, либо зритель уйдет и будет думать, что это плохо. Вы знаете, что именно дирижеры были чаще всего виноваты в провалах великих композиторов? Так после премьеры провалилась «Кармен» Бизе. Рахманинов после исполнения Первой симфонии три года ничего не писал.

Но композитор не всегда обладает техническими возможностями, чтобы выразить то, что он хочет. Стоит заметить, что композиторов, хорошо исполняющих свои произведения, очень мало. И далеко не всегда работа с композитором-современником — лучший вариант. Да, он записал музыку, но не всегда знает, что с ней делать. Поэтому композитор в зале не всегда подарок. И лучше, когда он тебе доверяет.

5s3a9709.jpg

Фото: Ольга Керелюк

— Хотите ли вы получить «Золотую маску» за какую-либо поставку Ural Opera Ballet?

— Она лишь приятное дополнение к работе. Я пришел к выводу, что мне важно лишь мнение конкретных людей. Что говорят остальные, стараюсь не замечать. И есть собственные критерии, когда ты знаешь, сделал ли хорошо или плохо, все, что мог, или расслабился. И появились ли те самые пресловутые мурашки.

— Вы чувствуете это, стоя за пультом?

— Да. По шороху. Покашливанию. По паузам. Ощущение того, замер ли зритель или просто завис в телефоне, невозможно спутать.

— Дружба дирижера с музыкантами — миф или реальность?

— Реальность. Но вне работы. Иерархия в оркестре должна быть железная. Если дружеские отношения начинают мешать, значит, ты не прав. Очень важно, чтобы у музыкантов было искреннее желание тебе помочь на спектакле. Такая дружба — это хорошо. Но у меня всегда были прекрасные отношения с оркестром. Живя за границей и прилетая в Москву на несколько дней, я вообще не сплю, потому что музыканты тех оркестров, где я работал, просто рвут меня на куски.

— Вы уже знаете, что будете ставить, заняв пост главного дирижера Ural Opera Ballet?

— Мне очень нравится текущий репертуар. Но есть масса опер и Римского-Корсакова, и Чайковского, которые мало идут: «Псковитянка», «Майская ночь», «Черевички», «Садко». Возможно, у меня это ностальгия. А может быть что-то в воздухе витает. Помню, когда делали «Травиату» в Чили, приезжал Игорь Головатенко, замечательный баритон из Большого театра. И когда репетиции заканчивались, как вы думаете, что мы делали по вечерам и в номере? Играли в шахматы и слушали оперы старого Большого театра. Слушали, обсуждали…

5s3a1716.jpg

Фото: Ольга Керелюк

— Ваша ностальгия хорошо наложилась на желание Андрея Шишкина поставить после «Сатьяграхи», «Пассажирки», «Греческих пассионов» и «Трех сестер» несколько классических русских опер.

— В театре есть все, что нужно. Теперь мы имеем право добавить русских опер. И очень хорошо, что мое желание ставить русскую оперу совпало с мнением руководства театра. И произошло это именно в Екатеринбурге, который я давно знаю. Первый раз я приехал сюда с «Геликон-оперой» много лет назад. Это была эпохальная для меня постановка — «Упавший с неба» по «Повести о настоящем человеке». Эпохальная, потому что это первая опера, которую я дирижировал. Первая, в которую я был назначен главным концертмейстером. И опера, на которой я познакомился с женой. Тогда я быстро пробежался по городу и все мне понравилось.

А потом с Евгением Бражником [в 1982–2006 годах — главный дирижер и музыкальный руководитель екатеринбургского Театра оперы и балета — прим. ЕТВ] мы вместе работали в «Геликоне». И тогда я успел узнать много интересного о городе и о театре. Солисты, которым повезло работать в екатеринбургском оперном, говорили о нем с легким сакральным придыханием: «Это была моя первая партия…». И рассказывали о непередаваемой атмосфере. Той, которую я почувствовал и сейчас — атмосфере большой семьи.

— У вас музыкально-театральная семья. Вы не будете возражать, если дочери повторят ваш путь?

— Младшей два года. Посмотрим, куда она пойдет. Хотя уже были уже семейные шутки — «может, ты хотя бы будешь стоматологом». Но шансов мало. Старшая дочь пришла на премьеру в театр в возрасте одного месяца. Когда мама пела в опере «Диалоги Кармелиток», было очень смешно наблюдать, как монахиня грудью кормит ребенка в антракте. Сейчас занимается хореографией. Как бы мы ни хотели — отвадить не получается. Средняя дочь занимается фортепиано и арфой. Попала к суровым хорошим педагогам.

А я обошелся без музыкальной школы.

— Дирижер без начального музыкального образования?

— Меня ругают, когда говорю, что именно поэтому люблю музыку. Не поэтому, конечно. Но по крайней мере, я миновал этап, когда плохой педагог мог на корню загубить любовь к музыке. Я безумно ее любил. Но знал, что эта дорога для меня закрыта: если ты с детства не играешь гаммы, то не попадешь в другой мир.

Но случилось чудо.

В гуманитарном лицее я не был лучшим учеником. Китайский язык учил. А музыка все время была для себя. Когда прогуливал уроки, шел в класс с роялем. И меня слышала вся школа. Но дело шло к 11 классу. Родители в ужасе. Мальчик. Армия. Надо обязательно куда-то поступить. И Бог послал потрясающую женщину, которая сказала: раз хочешь музыку, может быть, подготовим тебя — у меня есть знакомые. Пришел домой, говорю: родители, все, иду в Гнесинское училище. В ответ услышал: «Почему не в балетное — ты там тоже ничего не знаешь. Какое Гнесинское? Это же серьезное заведение, не платный колледж какой-нибудь». На жестком семейном совете с моего старшего брата взяли обещание, что когда я буду в подземном переходе бомжевать, он меня не бросит. Но всерьез отговаривать меня не решились.

Валентина Аркадьевна Богдановская, совершенно великий педагог, сразу сказала моей маме, что будет моей второй мамой. Ей эти полномочия с удовольствием передали. Она знала про меня все, даже то, о чем сам не догадываешься. Я попал в ежовые рукавицы, и это было потрясающе. В итоге за год в меня впихнули семилетний курс музыкальной школы. И на дирижерское отделение, честно, поначалу пошел потому, что больше никуда бы меня не взяли.

А затем благодаря Валентине Аркадьевне я понял, что хочу быть только дирижером. Она меня зажгла до такой степени, что до сих пор не потухло.

5s3a9746.jpg

Фото: Ольга Керелюк

— В какой момент и почему вы отказались от дирижерской палочки?

— Во-первых, из-за габаритов. Есть четкое понимание, что длина палочки — от локтя до конца пальцев. У меня это полметра. Поначалу (все дирижеры через это проходят) я махал руками на эмоциях так, что все вокруг разлеталось. Чтобы не покалечить ни себя, ни музыкантов, решил от палочки отказаться. А сейчас мне нравится — руками можно гораздо больше показать, потому что палочка — она одна и негибкая. Оркестру же абсолютно все равно.

Раньше, наблюдая за великими дирижерами, я поражался и не понимал: КАК они ЭТО делают. А сейчас знаю, звук оркестра не зависит от техники. И могу на спор продирижировать любую оперу со связанными за спиной руками. Но это возможно, только если ты научился дирижировать по четкой схеме… Это можно сравнить с боевыми искусствами: для того, чтобы наносить смертельные удары, надо годами до миллиметра отрабатывать простые движения.

Ведь как бывает… Один и тот же оркестр, одни и те же ноты. Выходит дирижер — ты слушаешь и засыпаешь. Вышел другой — пошли мурашки, ты сидишь открыв рот и думаешь: «Только, пожалуйста, не останавливайся».

— Когда в основе либретто лежит великое литературное произведение — это помогает? Проще ли исполнять условного «Евгения Онегина», написанного Пушкиным, чем…

— Язык не поворачивается сказать, что Пушкин (наше все) не помогает. Но музыка у Чайковского на 90 процентов идет в разрез со словами. Когда поет Татьяна, все ее страдания Чайковский музыкой выражает сильнее, чем Пушкин словами.

wtd5pya4voijutdza65rxwbgqh9b3y1b8ldm1cei.jpeg

— Вы можете назвать свою самую удачную работу?

— Самую удачную точно не могу — их было довольно много. Кто-то из музыкантов говорил: «Твои записи со временем превращаются в улику». Ты оглядываешься назад и думаешь: «Ну, елки-палки…».

Но, если говорить про самые яркие постановки… Недавно вышел DVD «Борис Годунов» в Болгарском национальном театре оперы и балета. Это было интересно: спектакль был поставлен у подножия огромного собора святой Софии. Живая звонница собора сопровождала сцену коронации. Перед зрителями скакали лошади. Мимический персонаж — известный болгарский актер играл патриарха и во время коронации зачитывал реальную речь Бориса Годунова при венчании на царство.

«Борис Годунов»

Видео: Dynamic opera and classical music


Директор театра Пламен Карталов смог сделать великий спектакль. В постановке было много современных решений. А в итоге получилась мощная, но абсолютно классическая опера.

Финал. Ночь. Луна на небе. Борис сбрасывает, сдирает царское одеяние. Заходит в двери собора. Оттуда вырывается яркий свет. На последних аккордах дверь закрывается. Гаснет последний лучик. Это было очень хорошо.

Фото: Ольга Керелюк, Елена Лехова / Ural Opera Ballet

Естория. Тайны театральных костюмов
Городские истории
Естория. Тайны театральных костюмов
Выйти замуж в надувном шаре, сделать из бабы Шанель гуся — в обычной жизни все это кажется практически невозможным, но на сцене вполне реально. ЕТВ узнал у уральских театров истории костюмов, которыми они удивляют своего зрителя.
Онкология. Что делать, чтобы не умереть?
Как книги влияют на мозг?
Эффект протеста
Городские истории
Эффект протеста
ЕТВ собрал истории о том, как городские протесты заставляли власть менять решения.