Пожиратель истории

ЕТВ пообщался с директором МИЕ Сергеем Каменским и выяснил, как рассказывать о городе на языке, доступном обычному человеку

Если каждый сделает историю города личной и своей, наследие обретет очевидную ценность для всех и перестанет быть диковинкой из «кабинета чудес», которой можно пренебречь в угоду сиюминутной выгоды. Но… «Большая часть людей не интересуется прошлым. И это нормально» — считает директор Музея истории Екатеринбурга Сергей Каменский. В разговоре с ним редакция ЕТВ узнала, что скрывается за такой горькой мыслью и насколько реально заинтересовать людей общим наследием, пробудить сопричастность к нему. И вообще — зачем.

— Музей истории Екатеринбурга заметно отличается от своих коллег. В частности тем, что не только организует выставки и экскурсии, но и выпускает игры. Год назад — «МЕГА выходной в Екатеринбурге», а совсем недавно — «Лица улиц». Что это — день моде, пиар, насущная необходимость, ваша личная прихоть?

— Скажу сразу, что и до того, как я стал директором, музей делал игровые истории, упаковывал информацию в такой формат. Поэтому я активно поддержал это начинание. Игра как жанр позволяет передать то знание о прошлом и настоящем города, которое крайне сложно экспонировать. Взять те же названия улиц. Да, можно создать выставку, что мы и сделали. И в ней есть экспонаты — бронзовые барельефы с портретами революционных деятелей, память о которых была увековечена в топонимике города. И это наша находка, наш гвоздь. Но большая часть информации, как ни крути — текстовая. А текст не подходит для экспонирования.

stalevar_ogonkov_2.jpg
Сталевар Огоньков — один из героев из героев игры Музея истории

Фото: ЕТВ

Это одна часть ответа на вопрос, зачем мы занимаемся играми. Так сказать, во-первых. Но есть и во-вторых. Игры — это путь к реальному человеку, который есть здесь и сейчас. И чтобы он пришел в музей, на ту же выставку «Кто такой Толебок» и увидел уникальные бронзовые барельефы, нужно его заинтересовать. Я прекрасно понимаю: большая часть людей не интересуется историей Екатеринбурга. Это нормально. Это их право. А вот настольные игры как направление, как жанр интересны большему числу людей, чем история. В этом и состоит идея — через механику «настолок» рассказать людям, что такое Музей истории Екатеринбурга, чем мы вообще занимаемся и почему к нам стоит заглянуть. Это шаг навстречу аудитории, который мы должны сделать.

Но, конечно, не нужно увлекаться элементами шоу. Нельзя, чтобы они стали основой деятельности. Иначе все превратится в балаган, который, безусловно, будет популярен у публики. Но тогда музей перестанет быть музеем.

— Что же такое — музей? Цитирую «Википедию»: это «учреждение, занимающееся сбором, изучением, хранением и экспонированием предметов — памятников естественной истории, материальной и духовной культуры». Все так?

— Мне более близка расширенная трактовка понятия «музей». Просто потому, что старое значение мало что дает. Музей в классическом понимании — это целиком искусственное образование. Не случайно в XIX веке музеи обвиняли в убийстве жизни. Я даже сейчас не о кунсткамерах говорю. Возьмем просто коллекцию фарфора. Эти чашки и блюдца живут в определенном временном контексте. А выставленные в шкафах, эти артефакты далеки от жизни.

Мне же в музее важна жизнь, основа которой не только и не столько любопытство профи, человека в теме, который говорит «м-м-м… как интересно», а эмоциональная сопричастность каждого зрителя. В идеале, музей должен давать возможность посетителю узнать что-то новое не только о городе, но и о самом себе как о горожанине.

Поэтому мы используем не только форматы выставки, но и другие способы предоставления информации. Театр, например. Это позволяет донести массивы исторических документов, которые невозможно выставить на всеобщее обозрение. Поэтому тему политических репрессий мы подали через иммерсивнный спектакль «Дело № 39496», которые провели прямо на площадях Мемориала на 12-м километре Московского тракта.

Или взять записи воспоминаний. У музея богатый фонд аудио- и видеоконтента. И он постоянно пополняется. И это ведь не музейный экспонат в классическом понимании. Не объект. Не предмет. Но — история. И для ее подачи нужны совсем иные форматы. Это можно подавать, например, через какое-то действие, активность. Через ту же экскурсию, ведь просто сидеть в зале и слушать — тяжело для неподготовленного человека.

ehkskursii.jpg
Экскурсии от МИЕ — один из востребованных форматов работы

Фото: facebook.com/ekbmuseum

Музей — это выбор меры ответственности, которую он берет на себя. И история про выбор. А долженствование — это неправильно. К тому же, музей — это конкретные люди. То есть кадры в нашей ситуации, действительно, решают все. С одной стороны, в деятельности музея есть общий вектор и стратегия, с другой — это какая-то моя персональная история.

— А какие истории, проекты о каких временах и эпохах самые востребованные и «кассовые»?

— Те, что посвящены второй половине XX века. И объясняется это просто. Людям наиболее интересно то, что они помнят. По своему опыту или через рассказы родных. И в этом случае самой распространенной реакцией зрителя становится радостное узнавание: такое же точно было в моем детстве. Это сильный ход, он вызывает ощущение теплоты. Но, опять же, не основа нашей деятельности. Иначе мы бы превратились в Музей советского быта, который бы целиком сделал ставку на ностальгию.

Мы стараемся пропагандировать важность маленьких вещей, каждая из которых может стать рассказчиком. Но нужно учитывать, что люди в большинстве своем, все-таки, падки не на камерность, а на, условно говоря, «громкие имена»: столетие революции, например, или юбилей первого полета человека в космос — титульные истории и коллекции. Вот на них идут валом.

А маленькие темы, заходят, если в них удастся попасть. Когда получается поймать нерв сопричастности. Но если — нет? Взять, например, истории районов Екатеринбурга. Увлекательно подать Уралмаш — это еще куда ни шло. Но как и что рассказать про Эльмаш? ВИЗ? Чтобы было интересно массовому зрителю? У нас ведь 40 процентов посетителей — туристы. И это надо тоже учитывать.

naberezhnaja_ekaterinburga.jpg
Набережная Екатеринбурга

Фото: МИЕ

— По профессии вы историк. А какова ваша специализация и влияет ли она на вашу сегодняшнюю работу?

— У меня за плечами почти 15 лет опыта археологических экспедиций. А тема моей диссертации — «Актуализация археологического наследия в современных социально-культурных практиках». И именно основная мысль моей научной работы привела меня в музейное дело. Мысль проста: наше общее археологическое наследие для большинства людей ничего не значит. НИ-ЧЕ-ГО. У специалистов есть понимание важности, а у обывателей, для которых, собственно, мы и работаем, даже на уровне ощущений этого нет. Люди, например, знают о пирамидах. Но на уровне мифологии. И то потому, что они огромные и величественные. А хочется, чтобы мы понимали, насколько уральское археологическое, историческое наследие актуально, имеет ли оно отношение к сегодняшнему дню, к нам самим и какое.

Хорошо и не мною сказано: наука — это способ удовлетворить свое любопытство за государственный счет. Но вот в чем дело: музей — не научный институт. Он рассчитан на общество. Поэтому возникает вопрос: а как свое собственное любопытство сделать общим и главное — актуальным? Как показать, что прошлое — не прошло? Что в огромных пластах истории, которые накопило человечество, в этих черепках финно-угорской культуры, которая царила на том месте, где сейчас стоит Екатеринбург — во всем этом есть важное для сегодняшнего дня?

arkh-raskopki.jpg
Археологические раскопки на площади 1905 года

Фото: art-oleg.blogspot.com

Я помню, когда застраивали улицу Добролюбова. Рабочие уже раскопали котлован, уничтожив культурный сой. Мы, археологи, опоздали. И я подошел к экскаваторщику и, когда у него был перерыв, спросил: «Что же ты делаешь? Неужели тебе не жалко? Ведь ты уничтожаешь свою историю!» А он мне ответил, что историю знает, в школе изучал и ему этого достаточно. Вот так. И, в целом, он прав. Поэтому сверхзадача Музея истории Екатеринбурга — достучаться до условного экскаваторщика, доказать ему ценность объектов прошлого. Чтобы он не только согласился, но и осознал.

А иначе будет так: если нужно будет снести Уралмаш, снесут. А обосновать можно будет просто: так нужно для дела. Это произойдет, если не появится ощущения, что прошлое — не прошло. Оно с нами. Наше. И по-прежнему актуально.

— Снос исторических объектов прошлого — веяние нашего времени? Или манкурты, родства не помнящие, были всегда?

— Это обычная практика, к сожалению. Античные руины (например, Колизей в Риме), в средние века использовали как строительный материал для дворцов и соборов. А понятие «историческое наследие» и сама идея его сохранности появились в обществе, с точки зрения истории, сравнительно недавно — только в 20-е годы XIX века.

Поэтому мне бы очень хотелось найти язык, пробуждающий интерес людей к прошлому. Не просто так — прошлое нужно знать, чтобы слыть культурным человеком. А глубже. На уровне сопричастности: «это — мое, часть меня». Например, почему нельзя сносить памятники? Просто — НЕЛЬЗЯ. Неправильно. Это правило сложно сформулировать, пока мы не поймем, что наследие — это наше, свое, близкое. Вот представьте, умирает бабушка и люди сталкиваются с задачей: как распорядиться ее вещами? Выкинуть? Или сохранить?

Так и с историческим наследием. Что оставить, считать актуальным? Причем, давая оценку, нужно учесть, что-то, что кажется нужным сегодня — слабый критерий. Кто знает, какой запрос у общества будет в 2318 году? Поэтому я считаю, что необходимо стараться сохранить все.

gorodskoj_prud_2.jpg

Екатеринбургский городской пруд. Зима 1959 года

Фото: Фотофонд ГАСО

— Вы считаете, что необходимо сохранять всю, любую историю. А как сделать так, чтобы вашу точку зрения разделило большинство?

— Недавно я зафиксировал: для нас сейчас абсолютно все прошлое археологично. Время от времени я читаю лекции студентам. И спрашиваю их: что для вас старая вещь, сколько ей лет должно быть, чтобы она для вас была старой? И уже в 2015 году мне отвечали, что старая вещь — это не та, которой полвека, а та, которой лет десять. Все остальное — уже древность. И в восприятии обычных людей нет разницы между столетием и тремя веками. Именно в этом плане прошлое старше 15 лет становится археологичным. Воспринимается именно так, без личного отношения. Не как свое. Без опасения потерять.

Сейчас наше прошлое для многих — как другой, диковинный мир. Нет к нему личной привязанности. Вопрос в том, как создать эту эмоциональную причастность? Как вариант: рассказывать через найденные вещи, предметы, объекты, которые волнуют и трогают именно сегодня. Например, рассказывать о темпе жизни, который был в XIX веке через бумажные письма и работу почты. Показать медленность прошлого, но не просто так, а как способ отрефлексировать скорость настоящего. Ведь письмо от человека к человеку могло идти полгода. А не как сейчас — один миг. Но рассказывать об этом нужно так, чтобы слушатель мог прочувствовать эту разницу между сейчас и тогда сам.

Конечно, можно просто выставлять старинные объекты на обозрение и не выстраивать связи между ними и настоящим временем. Но тогда музей станет кабинетом чудес, wunderkammer. Что, конечно, неплохо и допустимо. Но меня такой вариант не устраивает.

kamenskij.jpg
Директор МИЕ Сергей Каменский

Фото: www.facebook.com/ekbmuseum

Конечно, хранить предметы и выставлять их — это функция музея, но часть его проектов должна быть глубже простого экспонирования. Музей истории может стать местом остановки. Чтобы человек пришел и услышал: «Постой! Не беги, не суетись. Задумайся. Кто ты? Зачем ты?»

Чтобы человек, уходя, вынес что-то для своей сегодняшней жизни, для себя.

Никита Корытин [директор Екатеринбургского музея изобразительных искусств — прим. ЕТВ] как-то сказал: «Музей хранит наследие гениев, золотой генофонд». Но у меня вопрос: что делать с теми, кто не гений?

Например, когда человек дает нам интервью, делится воспоминаниями, мы храним эту информацию вечно. Потому что каждое свидетельство важно само по себе. Из них, в том числе, состоит история Екатеринбурга, ведь в наш город было вложено за три неполных столетия огромное количество энергии: это место взлетов, трагедий и обломов. И если эту историю (вот такая задача!) нужным образом подать, то посетитель музея задаст вопрос: «А я? А что же я?» Поэтому хочется, чтобы музей пробуждал в людях желание прожить интересную жизнь.

А значит, нужно очень деликатно работать с любым свидетельством прошлого. Знание исторических фактов — хорошая вещь, но нужно нечто большее. Поэтому, например, в наши путеводители по Уралмашу мы включили не только информацию о районе, но и очень личные человеческие истории.

— Есть мнение, что своими экскурсиями по Уралмашу вам удалось сломать стереотип о том, что это район бандитов, братков и дворовой шпаны. Будете продолжать?

— Уровень нашего воздействия не стоит переоценивать. Информационный фон, который создавался вокруг Уралмаша как бандитского района действовал очень долго, практически вошел в массовую культуру, в шутки и мемы. Но те, кого мы познакомили с нашими путеводителями по этому району, кто был на наших экскурсиях и выставках, свое отношение поменяли. Для остальных же Уралмаш по-прежнему имеет эмоциональную окраску опасного места.

То есть наше воздействие, конечно, имеется, но вот как его масштабировать? Это еще одна задача. В том числе поэтому мы делаем ставку на СМИ, путеводители, настольные игры — как способ широкой коммуникации людей не с музеем как с учреждением, а непосредственно с самой историей.

Сейчас мы начинаем решать задачи формирования отношения к городу. Чтобы относиться к Екатеринбурге не как к среде обитания, а как к месту, которое неразрывно существует и в настоящем, и в будущем, и в прошлом. Например, есть идеи обратиться к детям. Составить для школьников «карту горожанина» в виде занимательной игры. Вызвать их интерес и сопричастность.

lmca_ulic.jpg
Игра «Лица улиц» — способ вызвать сопричастность к истории

— А какие еще планы на будущее?

— Мы готовимся к 300-летию Екатеринбурга. Во-первых, что касается постоянной экспозиции, собираемся довести историю XX века до 1993 года. Во-вторых, хотелось бы создать на Уралмаше филиал — «Музей Свердловска». Именно с таким названием. Потому что Свердловск, как город-завод, вырос, конечно же, из Уралмаша. В-третьих, хотелось бы открыть отделение музея в Нижне-Исетске — старейшем районе Екатеринбург. В итоге, у нас появились бы представительства на севере и на юге города.

— Вы несколько раз сказали, что «прошлое — не прошло». Что конкретно значит эта фраза в вашем понимании?

Простой пример. Бизнесмены и чиновники, которые сейчас управляют процессами в нашем обществе, принимают свои решения, исходя из того культурного слоя, в котором они формировались как личности. А это советское время. Поэтому, если осознать культурный слой, на котором выросли власть имущие, но сделать это критично, без ностальгии, то можно яснее понять настоящее. И, конечно же — будущее.

Пешеходный период: бульварные ростки на Ботанике
Городские истории
Пешеходный период: бульварные ростки на Ботанике
Трилогию о пешеходных пространствах Екатеринбурга ЕТВ завершает рассказом о микрорайоне, где изначально все улочки должны были построиться без намека на автомобильный и общественный транспорт.
Макаровский мост. Когда поедем?
Преддиабет: поймать и обезвредить