О репрессиях — вирусным языком хайпа

Ответ молодым коммунистам Екатеринбурга, оправдывающим существование ГУЛАГа: им просто неправильно рассказали об ужасах сталинизма.

В Музее истории Екатеринбурга на «Лаборатории 37/38» искали новый язык для разговора о трудном наследии сталинского террора. Как говорить? Зачем? И — кому?

Репрессии — были. Людей — убивали.

И — что?

Встречный вопрос, заданный с агрессией на попытку вновь рассказать о травматическом опыте террора — одна из распространенных реакций сегодня. Но бывает и хуже — вежливое безразличие: «Знаю, спасибо, я вас услышал». Обе реплики, как ни крути, обыденны и закономерны. А почему — так?

А потому, что начало любого разговора о трудном, болезненном наследии ГУЛАГа вызывает у слушателей привычное отторжение: «Зуб даю, сейчас скажут, что все мы должны помнить, плакать и каяться».

«Классический», сформированный в девяностые годы прошлого века, подход к осмыслению сталинских репрессий (нередко — с ноткой истерики про кровавого тирана) давно уже перестал быть медийным мейнстримом. И воспринимается сейчас как чья-то ненужная война с призраками. Да, есть книги, исторические исследования, памятники, в конце концов. Но все это не работает! Не тащит! Не привлекает! Люди зевают и проходят мимо. Мемориал жертв политических репрессий на 12 километре Московского тракта вызывает либо депрессию, либо — агрессию: «Что вы пристали ко мне? Это было давно!».

Эксперты по социальной психологии Гуманитарного университета Екатеринбурга провели исследование и выяснили, что у большинства россиян по теме политических репрессий есть «ряд неосознаваемых установок, которые приводят либо к нежеланию думать об этом, либо сильно осложняют процесс получения этих данных и опыта».

Тут дело не в том, что люди — плохие. Они — обычные.

А в том, что лихие девяностые, когда открыли архивы, и наши дни — это две разные эпохи. Но для «здесь и сейчас» — времени мозаичного интернет-постмодерна — нужен свой язык, способ подачи. Отличный от дискурса прошлого — «помнить, плакать и каяться». Вопрос — какой?

Ответы на это искали драматурги, художники, историки и журналисты в рамках «Лаборатории 37/38», прошедшей под патронажем Музея истории Екатеринбурга.

Участвовал в проекте и я. Вместе со всеми ломал голову над тем, в каком формате, под каким соусом подавать (как упаковывать, сервировать) травматичный опыт сталинских репрессий.

Как? Зачем? И главное — кому?

Сталинята! Фу такими быть!

На днях в «The Village Екатеринбург» вышла статья «Молодые коммунисты — о сталинских репрессиях и айфонах». Героиня этой публикации — 18-летняя Анастасия Зыкова заявила: «Я считаю, что репрессии были оправданы. Говорят: Посадили и расстреляли ни за что“, но на самом деле было много вредителей». 19-летний однопартиец Зыковой — Дмитрий Терентьев —высказался еще круче: «К сталинским репрессиям я тоже отношусь положительно — в лагеря отправляли заслуженно, если человек делал что-то плохое. Если Сталин кого-то отправил в ссылку, значит, так было нужно». Подытожил тему 23-летний адепт комсомола Андрей Пирожков: «ГУЛАГ — хорошая вещь на самом деле. Раньше людей отправляли под надзор работать на благо общества — от них хотя бы была польза».

Читая все это, хочется сказать: «Спасибо, товарищи!»

Кроме шуток, высказывания младокоммунистов позволяют четко определить, зачем и как сейчас нужно проговаривать и переосмыслять сталинские репрессии.

Здесь имеет смысл начать разговор на языке рекламы. Радикализуем для яркости: наш продукт — не просто рассказ о болезненном наследии ГУЛАГа, а возникающая у тех, к кому мы обращаемся, идея. И суть ее вот в чем: «Оправдание политических репрессий — это девиантное поведение, это все равно что обмочиться прилюдно в трамвае, это добровольный инцест, полный зашквар». Следовательно, человек, оправдывающий репрессии — это… «фу таким быть!».

Сформировав продукт, следует определиться с целевой аудиторией, а для этого всех потенциальных потребителей нужно поделить на сегменты.

Так, активисты общества «Мемориал» и читатели книги «Большой террор в частных историях жителей Екатеринбурга» издательства МИЕ — это евангелисты нашей марки. И амбассадоры. Нам не нужно ориентироваться на них, потому что наш продукт (идея, что «оправдание репрессий — зашквар») им уже и так нравится. А вот на противоположной стороне от сверхлояльных потребителей находится сегмент идейных противников, сталинистов, НОДовцев, «кургинянцев» и прочих. Спорить с ними, дискутировать, вообще вести диалог — бесполезно. Это все равно что пытаться продать iPhone убежденным фанатам смартфонов с операционной системой Android (и наоборот). Только зря время и силы потратите. А вот между этими двумя сегментами есть поле неопределившихся людей. Тех, которые не задумались. Которым — все равно. Которых можно (и нужно!) расшевелить, пробить их равнодушие. Склонить на свою сторону.

Чтобы они тоже стали носителями нашей идеи.

Как это сделать?

Если говорить о подаче, то воздействовать нужно не на рацио, а на эмоции. Чтобы не было скучно. Если говорить о форматах, то они должны быть легко усвояемыми. А в идеале — вирусными. Удобными для распространения в соцсетях. Следовательно, работу с архивными данными, которая выливается в многотысячные статьи, можно оставить историкам. И прочим евангелистам нашей марки. А нам лучше взять на вооружение приемы из искусства: язык комиксов, театра, перфомансов и инсталляций.

Язык хайпа.

Камнем в пруд, палкой — в угли

Сталинские репрессии в плане переживаний и осмысления очень похожи на Холокост. Нельзя сказать, что обе эти трагичные, страшные темы замалчиваются. Что о них не помнят и не говорят. Нет, конечно, пишутся книги, собираются и систематизируются свидетельства выживших и их близких. Но вся эта работа специалистов и вовлеченных людей, которые «в теме», происходит словно на дне пруда. А его поверхность, там, где обыватели, подернута ряской. Или другая метафора: трудное наследие XX века — как угли костра. Процессы осмысления если и идут но внутри, а снаружи — налет серого пепла. Поэтому как раз и нужны эпатажные, хайповые поступки и жесты, возвращающие тему репрессий на поверхность. В информповестку.

В болото нужно бросать камни, а в седые, но пока еще не остывшие головешки, тыкать палкой. Чтобы пошли круги по воде, чтобы искры взвивались в небо.

«Попытка на уровне тела, танца почувствовать опыт прошлого и приблизить нас к тому, что произошло, возможна. Станцевать историю — почему бы и нет? Такой способ позволит отделить настоящее, которое здесь, от прошлого. А это необходимо: отделить прошлое от себя, взглянуть со стороны. Чтобы можно было оттолкнуться от него и начать думать. Чередование телесных поз как документ, который реконструируется зрителями-участниками, например, может быть интересным проектом», — считает участница «Лаборатории 37/38», режиссер Алена Шафер.

У Алены есть свой опыт переработки и трансляции травматического наследия XX века. Который упакован в современный форматYuoTube и — цепляет.

На контрасте: дети, куклы и ГУЛАГ

В рамках проекта Томского областного краеведческого музея имени М. Б. Шатилова Алена Шафер создала шестиминутный фильм «Баба Лена».

У Алены изначально был документальный рассказ одной раскулаченной семьи. Но передавать его текстом она не стала. А попросила детей нарисовать героев этой истории. И на основе этих рисунков создала куклы и декорации. А потом разыграла спектакль, в котором закадровый голос читала маленькая девочка.

И благодаря контрасту наивной детскости и страшной истории судьба бабы Лены становится ближе. Появляется сопереживание. Причем не всегда позитивное. Потому что даже среди своих, когда этот проект обсуждали на «Лаборатории 37/38», у некоторых участников возник вопрос: а допустимо ли вовлечение детей в тему репрессий?

Допустимо. Ведь это — один из триггеров. Тот самый камешек в заболоченный пруд. Провокация на обсуждение.

kukolka.jpg
Куколка Алены Шафер пишет письмо маме, которую забрали в ГУЛАГ

Фото: ЕТВ

В рамках «Лаборатории» Алена Шафер придумала еще один проект, связанный с «детьми ГУЛАГа». Она смастерила и оживила куколку — девочку, которая пишет из детдома письмо своей маме, которую забрали на «десять лет без права переписки». А потом после строчки «У меня все хорошо» засыпает, но вместо колыбельной — песня во славу Сталина. Эта история девочки реальна. Она есть в архивных документах, но в таком сыром виде она воспринимается сложно. Практически никак. И совсем иное — когда это кукольный спектакль, озвучивает который 10-летняя ровесница героини. Тогда это до слез.

Поможет визуальная культура

В поисках наиболее эффективного языка и формата для разговора о репрессиях с аудиторией, которая не определилась в своем отношении к террору, следует учитывать, что это люди чаще всего молодые. Поэтому книга с личными историями о жертвах, которые попали в жернова ГУЛАГа — это конечно хорошо, но… все ли будут читать?

В наше время крайне важна визуализация. Поэтому фильм «Смерть Сталина» и первоисточник этой комедии (одноименный комикс) — для десакрализации власти тирана будут намного полезнее, чем лекция ученого. Хотя бы потому что распространять этот контент проще. А порог вхождения в эту тему у развлекательного жанра — ниже. Следовательно, охват будет шире.

По этому пути визуализации пошли сотрудники Музея истории ГУЛАГа. Они создали сборник графических новелл «Вы-жившие. ГУЛАГ». Художники уже отрисовали воспоминания реальных жертв репрессий. И сейчас на краундфантинговой платформе Planeta идет сбор средств на издание книги.
vyzhivshie.jpg
Страницы одной из графических новелл сборника «Вы-жившие. ГУЛАГ»

Фото: Музей истории ГУЛАГа

Визуализировать личные истории выживших (и не выживших в ГУЛАГе) можно не только при помощи комикса. Главное — быть понятным. То есть в идеале таким, чтобы потребителю контента стало интересно. И воздействуя на эмоции, выбирать такие перемолотые репрессиями судьбы, чтобы пробудить естественные вопросы: «Зачем? За что? К чему эта избыточная жестокость?»

Именно так поступили журналистка Оксана Юшко и фотограф Артур Бондарь. В рамках «Лаборатории 37/38» они создали эскиз спектакля теней, рассказав таким вкрадчивым образом о первой любви дочери советского офицера Людмилы Хачатрян к югославскому офицеру Радойнцу Ненезичу. Она жила в Москве, он учился в Военной академии имени Фрунзе. Они познакомились в 1946 году и поженились. А в 1948 политика по отношению к Югославии изменилась. Радойнца Ненезича выслали в свою страну, а Людмилу Хачатрян отчислили с первого курса ГИТИСа «за связь с иностранцем» и осудили на восемь лет лагерей. Больше они не встречались.

teatr_tenej.jpg
Влюбленные Радойнца Ненезич и Людмила Хачатурян в спектакле теней

Фото: ЕТВ

В спектакле теней участники «Лаборатории» разыграли эту историю по ролям. С момента знакомства до финальных, звучащих уже в записи, слов Людмилы Алексеевны, которая рассказала, что Радойнца Ненезич до самой своей смерти думал, что его первая любовь погибла в автокатастрофе. А она в это время была в лагерях. За что?

Если все было не так, то скажите — как? Не молчите!

— Не всегда нужно, да и невозможно, прописать судьбу конкретного человека. Тогда эффективен обратный прием — подчеркнуть отсутствие этого человека. Когда даже не так важно, кем он был и каким. А важно, что так с людьми (раз и нету) поступать просто нельзя. Понимаете, когда мы видим детали, то начинается дискуссия. Так было или не совсем так, возникают, «с одной стороны, с другой стороны». И тема замыливается. И если у нас мало конкретики, то можно ее в свою историю не привносить вообще. Отказаться от нее. И в этом случае феномен отсутствия человека может оказать более сильное эмоциональное влияние. Просто белый фон и вырезанный силуэт убитого человека, например, — полагает участник «Лаборатории 37/38» преподаватель школы исторических наук НИУ ВШЭ Владислав Стаф.

Как раз идею отсутствия, а точнее уничтожения человека, я взял за основу для своего перформанса «10.03.1938.425», который я разыграл перед зрителями-соучастниками на «Лаборатории 37/38».

10 марта 1938 года на 12 километре Московского тракта были захоронены 425 расстрелянных человек. Суть моего перформанса была в том, что я попытался смоделировать этот день сотрудников НКВД.

Личности людей, то, за что они были осуждены, я вынес за скобки, в «область отсутствия», вслух заметив, что для плотников, которые воздвигали кресты на Голгофе не было разницы, кого именно на них распнут: Иисуса или Варраву. Так и чекисты не делили 425 людей на криминальных и политических. Они просто их уничтожали.

Не имея архивных данных — как это было на самом деле (потому что информация о технологических обстоятельствах казней до сих пор засекречена), я по косвенным данным восстанавливал события 10 марта 1938 года.

Я предположил, сколько транспорта нужно было задействовать, чтобы доставить 425 человек к месту расстрела, умножив людей на килограммы (17 грузовиков или 35 телег). Рассчитал минимальное время, которое требовалось на убийство одного человека (две-три минуты) Число патронов, необходимого оружия и количество исполнителей — сотрудников ЧК, необходимых для того, чтобы они справились с этой задачей — уничтожением 425 человек (не менее шести, если работать десять часов, и не более 56, если управиться за 1 час 25 минут).

Все свои расчеты и арифметические формулы я заранее написал маркером на стене, покрыв ее всю цифрами и буквами. А когда в зале, где находились зрители, зажегся свет, я начал комментировать свои письмена. Делал этот буднично. И сухо. И благодаря этому эффекту сухие цифры точно оживали. Судя по реакции публики, через логистику «фабрики убийства», через спокойное описание механического, конвейерного процесса уничтожения людей мне удалось задеть зрителей. Кого-то ужаснуть, кого-то — спровоцировать на спор. Но всех как-то растормошить. Задуматься. А напоследок я сказал:

— Если вы считаете, что все было по-другому — посчитайте.
Если вы считаете, что все было совсем не так, скажите — как.
Главное — не молчите.
Быть Филиппом Загурским. Репортаж из расстрельной ямы
Городские истории
Быть Филиппом Загурским. Репортаж из расстрельной ямы
Музей истории Екатеринбурга создал спектакль-мистерию, каждый зритель которого становится участником, примеряя на себя роль жертвы политических репрессий.
МРТ — современный метод лучевой диагностики
Александр Пузанов. О столице и регионах
Флешбэк в СССР. Пар и мыло Екатеринбурга
Флешбэк в СССР. Пар и мыло Екатеринбурга
Изначально общественные помывочные строили в городе-заводе с утилитарной целью — рабочие должны соблюдать гигиену, чтобы не болеть. А вот полноценным ритуалом и хобби походы в баню стали только во второй половине ХХ века.