Быть Филиппом Загурским. Репортаж из расстрельной ямы

Музей истории Екатеринбурга создал спектакль-мистерию, каждый зритель которого становится участником, примеряя на себя роль жертвы политических репрессий.

Зрительного зала в спектакле «Дело № 39-496», который придумала режиссер Ирина Лядова, не существует. И быть не может в принципе. А сцена, то есть место действия, — это вся территория Мемориального комплекса на 12 километре Московского тракта. Зрителей в привычном значении пассивных наблюдателей здесь нет. Каждый– участник прогулки, которая из лекции под открытым небом становится погружением в трагедию сталинских репрессий. И трос, то есть ориентир в этом эмоциональном, психофизическом фридайвинге — судьба одного человека, Филиппа Михайловича Загурского, мастера мотобазы, которого расстреляли в 1938 году как шпиона польской разведки.

И последнее, прежде чем начать. В традициях иммерсивных спектаклей (а «Дело № 39-496» это именно он и есть) сохранять свободу выбора действий за участниками. В этом их отличие от квеста. То есть глубину погружения можно контролировать. Но я не стал. И камнем — в омут. В затопленный расстрельный ров, вода в котором — это годы, что отделяют нас сегодняшних, позитивных от событий 30-х годов. Скрадывают детали, в которых отчаяние, ужас и боль.

«Встаньте к стене. Снимите головной убор и очки».
Подчиняюсь. Стены фойе административного павильона Мемориала выкрашены в стандартный грязно-бежевый. Мирный цвет. Как в школе. Без следов от пуль. Но…

«В фас. Теперь в профиль».
Фотограф работает споро. Ловит меня в прицел, щелкает.

«Теперь пройдемте».
В углу коридора, занимая его половину, стоит стол. На нем свалены холщовые мешки с номерами.

«Сдайте все свои личные вещи».
Послушно складываю в мешок мобильный, зажигалку, пачку сигарет и кожаную сумку. Туда же уходит бейсболка «NY». На мешке — шифр: «Н-44471». Номер моего личного дела.


«Возьмите анкету и проходите в комнату. В дверь, которая слева».
Это небольшой зал на восемь столов в два ряда с окном на одной стороне и проектором на другой. На столах — портреты репрессированных. Так что каждый, кто садится на стул, чтобы заполнить анкету, остается один на один с лицом того, кто погиб в 30-х. Да и сама анкета — точная копия той, что заполняли люди перед тем, как их допросят, обвинят и приговорят к высшей мере.

«Садитесь. Заполняйте анкету».
Вы — место, отмеченное портретом Альберта Пинкевича. Мужское каре, эспаньолка клинышком, угол стоячего воротника белой рубашки щеголевато отогнут. Создатель и первый ректор Уральского государственного университета. Расстрелян в 1937 году.

Отвечаю на вопросы анкеты. ФИО, место службы, социальное происхождение… Графа 10 дает понять — это действительно опросник из времен 1930-х: «Социальное положение Ваших родственников: а) до революции 1917 года; б) после революции 1917 года». Пишу — «рабочие».

Тем временем в зал один за другим с бланками анкет в руках заходят другие участники спектакля. И начинают заполнять их в полной тишине. Процесс заполнения анкет как подготовка к последующему погружению в эпоху репрессий. А комната, в которой это происходит — помещение-накопитель. Потому что участников на спектакль выпускают по одному.

«Удалось достоверно установить, что в районе 12 километра Московского тракта за годы Большого террора расстреляли и захоронили 19 тысяч 410 человек», — говорит режиссер спектакля Ирина Лядова. А потом просит меня: «Вот вы, начните считать эту цифру, произнося каждое число четко и ясно».

Я начинаю: «Раз, два, три…». Прием простой, даже незатейливый, но работает. Артикуляция, прочитывание числа 19410 в слух позволяет физически, на уровне голосовых связок, хотя бы, понять, насколько это много.

«Сорок три…». На этой фразе меня вызывают на допрос. А счет продолжает другой участник.

В тесной комнате с яркой лампой меня знакомят с делом Филиппа Загурского, арестованного в первых числах декабря 37-го. Всего двадцать страниц: ордер на арест, протокол, в котором Загурский признается следователю, что шпионил в пользу Польши, передавая данные об уральских мощностях по добыче леса, приговор с признанием вины. Расстрелян в 1938 году.

«А вот это ваше дело», — волонтер спектакля дает мне тощую картонную папку, в которой распечатка моих фото в фас и профиль, а также заполненная анкета.

Я готов. Пора наружу.

Последний этап перед погружением проходит уже на улице. Возле символического верстового столба. На указателях написаны направления и цифры. Например, «Стелла Европа-Азия“, 500 человек», «Стрельбище клуба Архангел Михаил“, 250 человек». А у подножия столба — камень, на котором точно инвентарный номер на неличных вещах коряво выведено красной краской: «10.03.1938. 425».

Волонтер поясняет этот шифр, хотя можно и догадаться без этого: 10 марта, за один день, 90 лет назад в этом месте расстреляли и захоронили 425 человек.

«А как это было? Какова жуткая логистика-механика у этого акта? На чем везли, как расстреливали, сколько у палачей было помощников? Есть ли документальная инструкция о том, как это происходило?» Спрашиваю, так как мне это нужно. Не из праздного любопытства, а затем, чтобы число «425» обросло конкретикой, визуализировалось, стало кинематографическим. Ведь в деталях не только дьявол, но и ужас.

Но волонтер, вздохнув, говорит, что не знает об этом, что, вероятнее всего, эта информация есть в архивах, но она — засекречена.

Эксгумация останков
Эксгумация останков

Фото: ЕА «Мемориал»

С папкой своего дела в руках продолжаю путь дальше, делая на ходу зарубку на память: «Надо обязательно исследовать тему 10.03.1938.425“, откажут в архивах, попробовать восстановить по косвенным данным, ведь должны быть следы». Я пока еще журналист, и это важно.

Подхожу к девушке-волонтеру, которая стоит на краю мемориала, у кромки леса. Она указывает спилы молодых сосенок, выложенные на одном квадратном метре травы:

«Сколько кружочков вы видите?»

Спилы выложены плотно, но не рядами, а в разнобой. И они почти все одинаковые за исключением того, что по центру, отмеченного с буквами «ФМ». Считать трудно. Кажется, кружков 29, о чем я и сообщаю. Волонтер делает какую-то пометку в моем личном деле. И говорит:

«На самом деле кружков 31. Именно столько человек было обнаружено в одном из захоронений здесь, на 12 километре. На площади в один квадратный метр тела укладывали в несколько слоев и зарывали на глубине четырех метров. Только одного из них удалось опознать — Филиппа Загурского. По оной из версии, в его кармане был обнаружен билет стахановца, по другой — его опознали по бирке на пиджаке, на которой были фамилия и инициалы».

После лекции (или это допрос? в иммерсивном спектакле все начинает обретать двойные значения) продолжается:

«Узнаете кого-то из этих людей на фото?»

Гляжу на черно-белую распечатку. Полноватый человек слева с кудрявой шевелюрой и в светлой рубашке смутно знаком. Как и второй — сухопарый, с лысиной мудреца, в очках и белом халате, с черепом человека в руках. Однако какая-то лихая фронда ставит блок, не позволяет мне вспомнить и ответить. Я выбираю ощущение, что это допрос:

«Никого не знаю!»

«Ну как же, слева Аркадий Чернецкий, а справа — судмедэксперт Николай Неволин».

Наказания за неправильный ответ не следует. Но меня ведут дальше. Уже в лес, где расстреливали. Я нырнул с края символической ямы. И начинаю погружение.

Узкая тропка, по которой мы шагаем, блестит от капель моросящего дождя. Мои сандалии в колониальном стиле явно не по погоде. Скользят. Но я чувствую, что не волен повернуть назад. Не волен.

Стоп! Как же я не мог опознать Николая Неволина на том фото? Какая досада. Ведь кроме работы с историками, которые подняли из небытия правду о захоронениях на 12 километре, он — один из ведущих ученых, который идентифицировал царские останки.

Этот четкий флэшбэк запускает цепочку ассоциаций: «царские останки» — «убийство семьи Романовых» — «недавно пересмотренный фильм Карена Шахназарова ‚Цареубийца‘». В этом кино врач-психиатр Смирнов во время лечения шизофреника Тимофеева, который считает себя Юровским, надевает маску Николая II. В итоге этот образ прирастает к доктору. Он жаждет выяснить зачем же Тимофеев-Юровский убил его. А потом Смирнов сам становится последним императором. И в финальной точке приезжает в Екатеринбург, где умирает.

Так роль становится человеком. Что-то в этом есть. Определенно.

Девушка-волонтер (или это конвойный) в черных тренировочных штанах и такой же водолазке споро идет впереди. А кроссовки у нее — белые. И розовая полоска укороченных носков. Все этот вместе — как два белых кролика. Повезло мне. У Алисы был один, а у меня — два. Ведь меня сейчас тоже — два. Журналист Семен Чирков и мастер-работяга Филипп Загурский. И второго становится все больше.

«В этих местах кроме тел во время раскопок в могилах находят посуду. То есть люди шли с посудой, не зная, что их ждет, куда их ведут», — говорит девушка-волонтер.

«А куда ведут меня?»

«А мы почти пришли».

На поляне среди сосен растут, казалось бы, хаотично разбросанные яблони. Выясняю, что символика этого дерева может быть мрачной. Именно яблони высаживали на месте захоронений, потому что они быстро растут, а их корневая система охватывает большую площадь, чем, например, у неприхотливого тополя, рекордсмена по росту.

Поэтому мы смотрим на яблони. Вместо плодов деревьях — пергаментные кульки.

«В подобных свертках близкие арестованных людей носили в тюрьмы продуктовые передачи. Ведь они не знали, им никто не сообщал, что родных уже нет в живых», — поясняет волонтер.

Я снимаю сверок, висящий на петельке из джутовой веревки, разворачиваю: картофелина в мундире, сахар-рафинад, чай.

«Можете передать эти продукты на ваш выбор тому, кому захотите», — волонтер указывает на группу берез с черно-белыми фото.

Фото: ЕТВ

Выбираю ветку с портретом Натальи Збыковской. Она не мой родственник. А просто потому, что наши фамилии начинаются на одну букву — З. Я ведь — Загурский.

«Пройдемте!»

Окрик конвоира (он уже другой — не милая девушка, а спортивный мужчина) сдергивает меня с места.

Снова вверх-вниз по тропе. Еле поспеваю за конвойным. Бьет озноб. Это от холодного дождя или…

Наконец, мы останавливаемся. Я запыхался, так что передышке благодарен. Пока не понимаю, что мы стоим на краю глинистой ямы в два человеческих роста. Откуда-то из другой жизни я знаю, что эти ямы — следы выработок со времен первых железоделательных заводов на Урале. Так, открытым способом, тогда добывали руду.

Откуда в руках у человека в черном папка с моим делом? Я не заметил, как передал. А он командует:

«Спускайтесь вниз!»

В ожидании расстрела
В ожидании расстрела

Фото: Влад Лоншаков

Подчинюсь. Хватаясь за корни, скользя по глине. На самом дне камень с выписанным от руки числом — «19410». Стою на нем и жду неизвестно чего. Пытаясь понять, кто же я — Загурский или Чирков. Первого — больше. А второй — так, непонятная тень. Хотя, как только проходит озноб и становиться жарко, именно эта тень вспоминает, как главный герой «Стены» Жан Поль Сартра истекал потом в ледяной камере в разгар зимы. Ожидая расстрела. Как замедлилось и остановилось время. Как…

«БАМ!» - резкий звук жести о жесть бьет словно разряд тока.

«Можете вылезать!»

Это потом я узнаю, что в яме прошло всего тридцать секунда, а сейчас я не думаю об этом, я карабкаюсь вверх по глине. Пачкаясь, боясь сорваться. Счастливый, помилованный, 36-летний! И чем ближе я к цели, тем Чиркова во мне — больше, а Загурского — меньше. Но выбравшись, ощущаю, что целостность еще не пришла. Загурский не покинул меня.

«Двигаемся!»

Снова яма. Опять! Не хочу, не буду! На краю ямы — камень с буквами «ФМ».

«Кидайте камень вниз!».

И я понимаю, что это мой шанс. Я больше не пойду с Загурским вниз. Я — не он, не с ним, отрекаюсь. Кто я такой, чтобы разделять его участь? Зачем мне это?

Я бросаю Загурского в яму. Как можно дальше. Камень с инициалами ФМ летит по дуге, еле слышно свистит, разрезая воздух — И-У — ударяется о землю — Д — и шуршит, сминая крапиву — А.

Семен Чирков свободен!

«А вот вам награда», — волонтер вручает мне банку тушенки: «Но теперь вы должны поднять камень».

Спускаюсь в расстрельную яму. Снова. Но уже как поисковик. Тот, который ищет останки репрессированых. Камень закатился далеко. Скрылся в зарослях крапивы, которая жжет точно стыд: как и зачем я бросил так далеко? Но в итоге нахожу, сразу легче, и с трудом поднимаю по скользкому, глинистому склону. Как искупление.

Яма куда я бросил камень, который был Загурским
Яма куда я бросил камень, который был Загурским

Фото: ЕТВ

«Вы молодец! Теперь можете пройти к Мемориалу. Вот по этому мосту. И держите свою тушенку», — напутствует меня волонтер.

Мост на самом деле — одно название. Это всего лишь перекинутое через расстрельный ров бревнышко с прибитыми поверх досками-поперечинами. Очень узкое. А падать вниз, если сорвешься, метра два или около того.

Я начинаю путь по этому мостку и понимаю, что мне страшно. Не паника, конечно, но натянутая боязливость, которую нужно преодолеть. Вот я и преодолеваю, шаг за шагом. Свой страх перед памятью о Большом Терроре, когда удобнее — не знать, обойти эту тему, не смотреть вниз. А я смотрю. В оной руке — папка с личным делом. В другом — банка тушенки. Она большая, на 527 граммов. И от того держать ее очень неудобно. Она мешает балансу. Так награда за то, что согласился скинуть «ФМ» (камень? человека?) в расстрельную яму, становится тяжкой ношей осознания причастности к репрессиям, которые не должны повториться.

Тот самый мосток через заросший травой расстрельный ров
Тот самый мосток через заросший травой расстрельный ров

Фото: ЕТВ

У входа в административное здание Мемориала меня встречают волонтеры:

«Спасибо за участие, можете посадить цветы. Только наденьте перчатки».

Я выбираю оранжевые ноготки. Аккуратно разрываю лунку в клумбе напротив Масок скорби. Земля мягкая, приятная, не то, что склизская глина расстрельных рвов. Нежно опускаю корни цветов в углубление. Смотрю, как возвращаются другие участники иммерсивного спектакля. У каждого в руках — папка с делом. Они похожи на тех, кто проходит диспансеризацию. Только в этом случае терапевт, которые пишет заключение, — это ты сам. До меня доносится обрывок разговора:

«Ну, как ты тоже скинул в яму камень?»
«Ну да»
«А представляешь, можно было отказаться. У нас есть выбор».

«Д ла-а-адно?!» — мне хочется взывать от смеси досады и гнева на самого. Вернуть время вспять, переиграть, отмотать годы назад, рассказать, объяснить сделать так, чтобы репрессии 30-х даже не начинались. Но понимаю, что это невозможно.

Маски скорби не осуждают. Гнева в них нет
Маски скорби не осуждают. Гнева в них нет

Фото: ЕТВ

И только тут, только в этот момент, сейчас я поднимаюсь на поверхность. Погружение закончилось. Как и иммерсивный спектакль «Дело № 39-496».

А на меня смотрят Маски Скорби. И говорят: «Не кори себя. Просто знай и помни. А если хочешь — поплачь».

Нейминг города. Зачем улицы меняют имена
Городские истории
Нейминг города. Зачем улицы меняют имена
Если стартовать на улице Свердлова, то через Арсеньевский проспект можно добраться до Верхотурского тракта. И при этом оставаться на месте! Не верите? А зря.
ГУЗЕЛЬ ЯХИНА
Музыка на ЕТВ
Александр Пантыкин — дедушка уральского рока
Александр Пантыкин - дедушка уральского рока
От Александры Аксеновы
Сортировка-88. Взрыв, перекроивший город
Городские истории
Сортировка-88. Взрыв, перекроивший город
Детонация вагонов с гексогеном стала катастрофой, затраты на ликвидацию которой сопоставимы с постройкой метро от «Проспекта Космонавтов» до «Чкаловской».