Король Лев. Поэт Рубинштейн о публике и пабликах

Король Лев. Поэт Рубинштейн о публике и пабликах

Молодые поэты обретают популярность за несколько постов в «Фейсбуке», а уже известные — используют свои страницы как дневники. Как изменилась поэзия в эпоху соцсетей, рассказал концептуалист Лев Рубинштейн, который приехал в Екатеринбург.
Поэзия на Урале выходит из круга узкой литературной тусовки и обретает все большую аудиторию. Стихи с интересом слушают и в екатеринбургской библиотеке Белинского, и в местных барах, и под открытым небом. Существование Уральской поэтической школы находит все больше подтверждений, а Екатеринбург становится прибежищем поэтов самого разного калибра.

Поэт и публицист Лев Рубинштейн приехал в Ельцин Центр для выступления участников «Альманаха», собрания «неофициальных» поэтов, среди них были и Михаил Айзенберг и Виктор Коваль, которых не печатали в советское время. В Перестройку они выходили на театральные подмостки и читали свои стихи, позже это назвали спектаклем.

ЕТВ поговорил с Львом Рубинштейном об уральской литературе и идентичности, отношениях с читателем и пользе «Фейсбука».

— За последний год вы уже во второй раз приезжаете в Екатеринбург: мы видели вас на «Острове 90-х», сейчас вы приехали вместе с «Альманахом», и оба раза — в Ельцин Центр, который в последнее время часто попадает в поле внимания. Как вы к нему относитесь?

— Вот эти нападки свидетельствуют о том, что это очень правильное место. Сама идея Ельцин Центра мне очень нравится, и нравилась даже до того, как я туда попал. Это место интеллектуальной свободы, если громко говорить. И пока он эту концепцию отрабатывает, насколько я могу судить. И для культурного сообщества это место очень важное и совсем новое. Я всегда с радостью откликаюсь на приглашения в Ельцин Центр.

— Прошлогодний «Остров 90-х» стал для Ельцин Центра знаковым мероприятием.

— Оно и для Москвы было уникальным, но вместе с тем в столице есть несколько центров, но такого концентрированного места, где идет интенсивная культурная и публицистическая жизнь, нет. Это здорово, что в Екатеринбурге есть. Мне вообще ваш город нравится. Я приехал сюда в первый раз в 1990 году, это был еще Свердловск. Тогда это был город темный, мрачный и полуголодный, а сейчас все изменилось — Екатеринбург производит впечатление благополучного города.

Геомагнитные культурные толчки

— Какое у вас представление об уральской литературе?

— Знаю, что в 90-е годы тут даже разрабатывалась уральская мифология. В середине-конце 90-х возникло понятие регионализма, и вообще была тенденция, которая мне очень нравилась, к децентрализации русской культурной жизни. У нас же всегда считалось, что все происходит в двух городах. И вдруг заявили о себе уральцы, сибиряки, волжане. Я даже помню, была конференция в РГГУ, где обсуждали регионализм, и возник вопрос, почему в каком-то городе бурная жизнь кипит, а в другом вообще ничего не происходит.

Гипотезы были почти мистические: культурный всплеск объясняли влиянием какой-то энергии. Вот уральские патриоты как раз были за версию с особыми геомагнитными обстоятельствами, которые стимулируют интеллектуальную и художественную жизнь. Это бред, конечно. Я сделал предположение, что если в городе заводятся три-четыре активных человека, то там все и происходит.

— А с уральской поэзией вы знакомы?

— Знаком, но не сильно. Знаком с Виталием Кальпиди, он из Челябинска, он мне даже устраивал чтения однажды. Я хорошо знаю Славу Курицына, он не поэт, но такой культуртрегер, объединитель. Он давно живет в Москве, но для него тоже важна уральская идентичность, он ее придерживается. Молодых поэтов не знаю, но я и в Москве-то их не знаю.
Король Лев. Поэт Рубинштейн о публике и пабликах
— Не интересно?

— Если говорить о следующих поколениях, то меня может интересовать только инновационная поэзия, и она, видимо, есть. Я просто не очень слежу за молодыми поэтами, но следят другие — знаю, что за последние 10-20 лет возникло литературтрегерство, есть люди, которые интересуются, составляют антологии, организовывают фестивали. Я перестал следить, потому что раствор перенасыщен, мне кажется, я уже все, что надо, знаю.

— О поэзии?

— О поэзии, о поэтах. Но это не значит, что я утверждаю, будто после нас ничего нет. Конечно, есть, будет. Мне кажется, что отечественная поэзия как институт сейчас, скорее, в хорошем состоянии. В моем поколении было несколько человек, все друг друга знали, и вокруг ничего не было. Сейчас их много, и в этом трудно разобраться.

Органически естественные соцсети

— Их много из-за развития технологий? Поэзия же сейчас активно распространяется в интернете и социальных сетях.

— Или из-за широкого использования тех формообразующих возможностей, которые предоставляют социальные сети. Я, например, довольно активно присутствую в «Фейсбуке» и считаю это своим литературным проектом. Для меня соцсети– органически естественная вещь, потому что рифмуется с моей картотечной деятельностью.

— Вы общаетесь в комментариях?

— Я стараюсь не форсировать комментирование, я больше читаю, чем отвечаю. Потому что иначе там можно заблудиться, да и времени столько нет.

— Как поэт себя подает в современных реалиях, важно ли ему уметь делать из чтения своих стихов перфоманс?

— Это неплохо, но не всем дано и не для всех годится. Я принадлежу к так называемой устной традиции, и, когда мы начинали, устное чтение было чуть ли не единственной формой бытования поэтического текста. Стихи читали, стихи слушали больше, чем их читали глазами. Поэтому, конечно, в выигрыше был тот, кто умел это делать. Перформативная функция поэзии не главная, но важная.
Король Лев. Поэт Рубинштейн о публике и пабликах
— Если поэт умеет представлять свои стихи, то это лучше, чем просто выпускать сборники?

— На сегодняшний день это эффектнее. Понимаете, стихи-то все равно желательно, чтобы были хорошими, потому что с плохой поэзией ты хоть на голову встань, большого толку не будет. А хорошие стихи желательно как-то репрезентировать. Но понятия «хорошая поэзия» и «плохая поэзия» тоже, конечно, очень субъективные.

— На любые стихи находится свой читатель? Вера Полозкова, например, популярна у определенной категории людей.

— Сейчас нет единого представления о читателе, и это хорошо. У каждого сегмента есть своя аудитория, иногда они пресекаются, иногда — объединяются, разъединяются. Это не так, как в наше время, когда мы, пишущие люди, всех своих читателей знали по именам. Это было комфортно, кстати говоря.

— Почему?

— Я знал, кто мой читатель, что ему понравится. Это была комфортная ситуация, круг, разумеется, расширялся, но он расширялся в арифметической прогрессии. А после того, как наступили медийные времена, эта прогрессия стала геометрической. Я, например, сейчас уже не знаю, кто меня читает, но по привычке все равно считаю, что пишу человек для 15. Я знаю, что их больше, но у меня в голове есть эти 15 человек.

Читатель как культурологический феномен

— Аудитория, которая интересуется поэзией как искусством, стала шире по вашим наблюдениям?

— Интересующихся людей стало больше, аудитория к тому же стала качественнее. Я замечаю, что появился такой культурологический феномен как читатель. Он сейчас проявляет активность, а не просто слушает, что там говорит поэт. В каком-то смысле читатель берет на себя функцию соавторства: для меня это всегда было важно, но сейчас это как-то стало нормой. И мне это очень нравится.

— Что вы имеете в виду под соавторством?

— Сопереживание. Если мы говорим о перформативной функции поэзии, то иногда люди в буквальном смысле как-то отзываются. Любой отзыв — это соавторство.

— Насколько важно поэту общаться с читателем, получать обратную связь?

— Любому автору это, конечно, важно, если он не аутист. Я никогда не верю поэтам, которые заявляют, что они пишут для себя. Также я не доверяю авторам, которые утверждают, что они пишут для всех. И то, и другое — бред. Кто-то говорит: «Я пишу для человечества». Да ладно тебе! Есть какая-то социальная группа, для которой ты пишешь. А если ты пишешь для себя, то не показывай мне вообще, что ты делаешь. А то дает мне почитать стихи и говорит, что пишет для себя, так зачем мне тогда это читать? Вменяемый, адекватный автор должен не количественно, но качественно себе обрисовать аудиторию, для которой он пишет. В медиа это называется «целевая аудитория».
Король Лев. Поэт Рубинштейн о публике и пабликах
— То есть нужно знать, для кого ты пишешь, и с этим читателем разговаривать?

— Да, ориентироваться нужно на него. Причем дело не в поколениях. В нынешней культурной ситуации поколения не очень важны, мне кажется. И культурные поколения не совпадают с возрастными. Очень важна открытость по отношению к новому — этому никакой возраст не помешает.

— Какой читатель — ваш?

— Это человек, который очень на меня похож. Его базовые мировоззренческие представления сходны с моими, он любит и читает те же книжки, что и я, его представления о смешном и несмешном такие же, как у меня, он считает красивым и безобразным то же, что и я. Есть в этом некий парадокс, так как может означать, что я пишу для себя, но это не так.

Общаться при помощи цитат

— Какие книги должен читать и любить ваш читатель?

— Те, которые нужны для того, чтобы распознавать те же цитаты, которые и я распознаю. Культурное сообщество часто общается при помощи цитат или скрытых цитат, интертекста. Причем у моего читателя должен быть не только определенный культурный багаж, но и представления о хорошей и плохой литературе.

— Вы с коллегами выходили на театральные подмостки читать стихи, а потом это назвали спектаклем. Происходило это потому, что вас редко печатали. Что вы ощущали, когда понимали, что это единственная форма, в которой вы можете представить свои стихи?

— Не было никаких негативных чувств. Количество твоей аудитории компенсируется качеством. Мне никогда не было важно, сколько человек меня читает, мне было важно — кто. И у меня это осталось до сих пор. Если я смотрю, кто что лайкнул у меня в «Фейсбуке», то мне все равно, что там тысяча человек, я среди этой тысячи ищу знакомые имена среди них и думаю: «О, вот этому понравилось, это приятно».

— Вам не нужно много читателей?

— Нет, это потому, что нам всем повезло — мы довольно рано друг друга узнали. Это было самодостаточно, у меня не было ощущения, что я вот тут сижу на чердаке, и меня никто не знает, я что-то пишу, а читателя нет. Читатель всегда был. Никто из нас не имел амбиций собирать стадионы. Это предыдущее нам поколение, условные евтушенки, не долго могли успокоиться: раньше на поэтов толпы ходили, а сейчас дай бог собрать малый зал консерватории. А для меня всегда малый зал консерватории был предпочтительнее всякого стадиона. Я не считаю, что поэзия должна быть на стадионе, там должен быть футбол или рок-концерт.

— Вам важно общаться со своей аудиторией?

— Конечно, важно. Я человек открытый к диалогу. Потому что поэзия — это и есть общение. Мне важен момент того, что я называю словом «разговор» в широком смысле. Всякое искусство — это часть разговора или повод для разговора. Произведение искусства состоялось тогда, когда вокруг него образовывается некая коммуникативная ситуация. Не обязательно спор, но разговор о произведении. Если тебе есть, что сказать по поводу какого-то художественного события, значит это событие состоялось.
Король Лев. Поэт Рубинштейн о публике и пабликах

Спустя несколько дней после интервью ЕТВ Лев Рубинштейн заявил о своем выходе из Русского ПЕН-центра, международного объединения писателей, поэтов и журналистов.

Все фото в материале — Екатерина Осина.

Поделиться:

Срочные новости, фото и видео событий, очевидцами которых вы стали, сообщайте нам